Пинхас Бурштын (Марьян) — В духе Гойи

РЕПАТРИАНТ

Весной 1947 г. в пор­ту Хайфы при­швар­то­вал­ся корабль с евре­я­ми из кипр­ских лаге­рей для интер­ни­ро­ван­ных. Пинхас Бурштын выса­дил­ся один. После крат­ко­го меди­цин­ско­го осмот­ра ему вру­чи­ли удо­сто­ве­ре­ние лич­но­сти. Там под пунк­том об окку­па­ции появи­лось сло­во «инва­лид». Никто не при­шел его встре­чать. Он сел на стоп­ку ящи­ков с апель­си­на­ми, гото­вых к отправ­ке, и стал ждать. Бурштын, моло­дой, выжив­ший в Освенциме, сидел, как это ни пара­док­саль­но, на сио­нист­ском “вита­мине С”. Но это­го было явно недо­ста­точ­но для того, что­бы напол­нить пар­ня жела­ни­ем жить и исце­лить его разум и тело. Бурштына одо­лел страх смерти.

Марьяна пря­мо с апель­си­но­вых ящи­ков отпра­ви­ли в дом пре­ста­ре­лых Бат-Галима, и лишь после пяти­ме­сяч­но­го ожи­да­ния в “лаге­ре для пре­ста­ре­лых” ему уда­лось посту­пить на отде­ле­ние при­клад­ной гра­фи­ки в иеру­са­лим­ском Новом Бецалеле. Там Бурштын нашел, нако­нец, неболь­шую груп­пу сверст­ни­ков — бежен­цев от вой­ны или пере­жив­ших Холокост. Как вспо­ми­нал перед этой выстав­кой его близ­кий друг тех дней, худож­ник Иегуда Бэкон: “Мы были стран­ны­ми в Бецалеле. Все зна­ли, что мы бежен­цы, но в то вре­мя никто не гово­рил о Холокосте, а тер­ми­на «пере­жив­шие Холокост» вооб­ще не суще­ство­ва­ло. Нас было чет­ве­ро дру­зей — Марьян (Пинкас Бурштын), Марьян Марин (Мейер Лейбнер. Румыния. 1932–1955), Авигдор Ариха (Румыния.1929–2010) и я. Нам было по семнадцать-восемнадцать лет, и были мы дале­ко не обыч­ны­ми моло­ды­ми людь­ми. Между собой мы мог­ли гово­рить о том, что пере­жи­ли, но зна­ли, что дру­гие нико­гда не понять нас. Мы рисо­ва­ли Холокост и гово­ри­ли об этих кар­ти­нах. Но мы рабо­та­ли над ними в основ­ном вне Бецалеля.

Пинхас — един­ствен­ный, кому было все рав­но — он делал, что хотел. Он был фигу­рой тра­ги­че­ской и мог быть очень агрес­сив­ным к любо­му, кто избе­жал лаге­рей или пре­не­бре­жи­тель­но отно­сил­ся к тому, через что нам при­шлось прой­ти. Некоторые из работ он напи­сал пря­мо в Бецалеле. […] Ребята отшат­ну­лись от него, а учи­те­ля рассердились.”

За шесть меся­цев до отъ­ез­да из Израиля Бурштын ушел из Бецалеля и начал гото­вить­ся к поезд­ке в Париж, на уче­бу. В это же вре­мя он под­го­то­вил пер­со­наль­ную выстав­ку — итог его твор­че­ской жиз­ни в Израиле. В Бецалеле никто не смог ему помочь, но, нако­нец, Мириам Тай выхло­по­та­ла Марьяну в янва­ре 1950 г. пер­со­наль­ную выстав­ку в Иерусалиме. Большую ее часть Марьян С. Марьян оста­вил в Израиле, а сам отплыл из пор­та Хайфа в Париж, оста­вив Пинхаса Бурштына на пристани.
В ДУХЕ ГОЙИ

Франсиско Хосе де Гойя-и-Лусьентес (1746–1828) был одним из тех немно­гих худож­ни­ков, к кото­рым Марьян отно­сил­ся с пии­те­том. На сте­нах мастер­ской он раз­ве­ши­вал репро­дук­ции и открыт­ки куль­то­вых работ Гойи (сей­час они хра­нят­ся как часть кол­лек­ции «Друзья Марьяна» в Ново-Сазе, Польша).

В 1977 г. Марьян напи­сал пят­на­дцать поло­тен по моти­вам натюр­мор­та Гойи «Мертвая индей­ка» (1808–1812). Этот жанр не был глав­ным ни для Гойи, ни для Марьяна, но оба худож­ни­ка обра­ща­лись к заби­то­му живот­но­му как к мета­фо­ре чело­ве­че­ских стра­да­ний. Гойя ото­шел от услов­но­сти натюр­мор­та — мерт­вая пти­ца пере­ста­ла быть про­сто охот­ни­чьим тро­фе­ем или при­ми­тив­ным vanitas, но пре­вра­ти­лась в метафору.

Мотив жерт­вен­ной пти­цы неод­но­крат­но появ­ля­ет­ся в твор­че­стве Марьяна, от его ран­них изоб­ра­же­ний рав­ви­нов, совер­ша­ю­щих цере­мо­нию капа­рот (во вре­мя кото­рой пету­ха заби­ва­ют как сим­во­ли­че­ский акт искуп­ле­ния), до позд­них рисун­ков с рас­пя­ты­ми пти­ца­ми. Серия Марьяна “В духе Гойи” посте­пен­но дви­жет­ся от сво­е­го про­то­ти­па к более кра­соч­ной палит­ре и кар­тун­ным лини­ям. Последние рабо­ты серии «В духе Гойи» бли­же к позд­не­му сти­лю Марьяна. Заманчиво тол­ко­вать их как пред­чув­ствие соб­ствен­ной смер­ти, но на самом деле жерт­вен­ный под­текст этих работ тес­но свя­зан со всем твор­че­ством Марьяна, вклю­чая вре­мя, когда он был моло­дым сту­ден­том в Бецалеле.